October 9th, 2004

grr

не могу не зафиксировать

я что-то чудовищный стал какой-то в последнее время

тоска в глазах, пессимизм в голосе, бледность волнительная от иглоукалывания правда прошла, слава те господи. Нет, ну хорошо, да, у меня много работы и любимую давно не видел, но в конце концов это не повод так раскисать. что за ботва, ядрена вошь?

ну вы ведь знаете этот анекдот - про "чо за ботва"?

ассоциативный ряд такой. сложный

ну в общем я пожалуй слегка объявлю бой раскисанию. а то эдак я сам себя перестану узнавать. Опять же не пишу ничерта пристойного, безобразие прямо. не. нафик. пора приводить себя в порядок.
  • Current Mood
    скучаю
grr

(no subject)

нормальному человеку вообще мало чего нужно для счастья. а ненормальному и того меньше. купил свежепеченого хлеба и умял пол-ковриги с маслом и томатным соком

почти счаслив. эх, водки нельзя
grr

будни маньяка

пошел прогуляться, опять же обувку посмотреть новую на осень, прихватил с собой маленько денег. хехе, наивный.

короче вернулся домой с отличным метательным ножом из медицинки и еще более офигительным булатным. За всего-ничего купил, на мой вкус - на ярмарке сам кузнец продавал

доволен как удав
grr

три уровня вложенности

Когда он писал недлинные тексты, его любимым героем был Он. Просто Он, без имени или клички, абстракция в рамках ситуации и контекста, субъект действия или парадокса. Ему так было удобно и приятно, возможно подсознательно он выражал таким образом свою уверенность в том, что самым живым и разумным вокруг является процесс или природа, активность человека же в ситуации большей частью фальшиво-самоуверенная. Вселенной наплевать, как на пикапера. Короче, ему был удобен именно такой герой.

Насколько он отождествлял себя со своим героем ходили разные разговорчики. Обычная логика, срабатывающая в случае ловли белобрысой дурочки, пришедшей к доктору посоветоваться про "подругу у которой вот тут сыпь", в данном случае давала странные осечки, поскольку стройные легенды, построенные из беглого взгляда на текст о Нем, быстро разваливались при втором взгляде. Даже тогда, когда документальность изложения принципиальных сомнений не вызывала. Было ли это выстраданным свойством графомана или привычкой выработанной еще на стажировке во внешней разведке - история умалчивает. Сплетники молчали тоже.

Странным образом, привычка судачить о его реальных или нереальных любовных похождениях, сломанных во время общения девичьих руках или изнасилованиях, не перенеслась на смутные истории о его неоднозначном, с точки зрения демшизового сознания, прошлом. То ли страх перед органами так въелся в сознание постсоветского маргинала, что разговаривать о них он мог только публично и с трибуны, что гарантировало отсутствие тех самых органов на расстоянии шлепка, то ли эти истории просто считались неромантичными.

Легко было заметить как в его текстах, Он любопытен, по-своему брутален, презрителен и беззастенчив. Сложнее было заметить что Он романтичен и полон самоиронии. Самые наблюдательные замечали, что Он самодостаточен и зол.

Никто не видел и не понимал. И в этом был основной его фокус, которым он каждый раз упивался, подкладывая в написанное более или менее сложные ребусы или подсказки. Иногда ребус раскрывался кем-то из читателей, это было событием, он с радостью его отмечал.

Один отмечал, естественно. Не раскрывшего-же звать